All for Joomla All for Webmasters
  • Email : kubanplazdarm@gmail.com

  • Phone : +7 918 000 111 2    

Понедельник, 15 мая 2017 17:52

Ветер над пшеничным полем

Автор 
Оцените материал
(5 голосов)

С глубоким уважением поздравляю поисковиков с наступившим Днём Победы-2017: благодарю их за то, бойцов и через 72 года после окончившейся войны возвращают они из последнего боя.
Пишу, чтобы поделиться двумя своими семейными историями, а также моими стихами на тему "поисковых рассказов": чтобы передать то чувство, когда явственно понимаешь, насколько мал тогда был шанс и как счастлива военная судьба у многих солдат - не остаться убитым и безымянным, ведь остаться незахороненным и ненайденным мог каждый!

Мои все четыре прадеда воевали. Герой первого рассказа - мой приёмный прадед. Козликин Фёдор Михайлович (род.05 мая 1922 - ум.02 июня 1985), уроженец станицы Михайловская Краснодарского края. В рассказ включены художественно мною обработанные воспоминания прадеда Феди, записанные мною в 2015 со слов его сына. Герой второго рассказа - мой родной прадед Блинов Иван Николаевич (род.28 авг 1910 ст.ст. - погиб 15 фев. 1944), уроженец Заонежья, Карелии. Его история собрана мною, как мозаика: из воспоминаний моей бабушки, т.е. его старшей дочери, его племянницы, моих запросов по различным организациям, с сайтов ОБД-Мемориал и Подвиг Народа, а также по информации из ЦАМО и Ивангородского архива, Леонобласть. Моя прабабушка Мария Николаевна Дорохова (род.10 апр 1914 ст.ст - ум. 31 авг 1991) первым браком была Блинова, вторым браком Козликина.
На поисковой Вахте Памяти мне побывать ещё никогда не довелось - стихотворение "Сон поисковика" сложилось после одного невероятно реального сна в 2014 г.

На фото к 1му рассказу: Ф.М.Козликин в 1946 и 1960-х гг.


*** 1 ***

ВЕТЕР НАД ПШЕНИЧНЫМ ПОЛЕМ

Поздний август оставил на поле скошенную стерню. Впереди на горушке село. Небо высокое по-утреннему, воздух лёгок. На пегом фоне земли - такая же пегая цепочка фигур в камуфляже. День обещал многое тем, кто знал про это поле многое.
Шедшие от дороги и перелеска на краю поля уверенно остановились. Рассредоточились. Издали казалось: идут косить. Выдвинулись те, кто с миноискателями; за ними, отступив, продвигались те, кто станет эту видевшую войну землю промеривать щупами. Ветер замер. В недвижном, стеклянно-ясном воздухе крыши дальних домов впереди, казалось, придвинулись ближе.
"Манечка, ты землю-то слушай лучше, не по сторонам глазей, ниже, ниже кланяйся! - замыкающий окрикнул неспроста. Поясницу ближе к крестцу стало ломить уже по-настоящему, правый резиновый сапог уже не досадно хлюпал, а вовсю натирал, пряди волос нервировали, непрестанно падая на глаза из-под банданы, ослабевавшей в узле, затягивай - не затягивай. Да ещё не оставляло смутное и какое-то дурацкое впечатление, что в спину, с того конца на две трети пройденного поля, кто-то смотрит - сзади и справа, примерно в то место, где при каждом ударе щупа в заполщенную никшими травами землю, лопатки сходятся под пропотевшей толстовкой.
"Дядь Валя, ветер в лицо, всё время, мешается!" - откликнулась я, хлопая ладонью по заложенному правому уху. Из глаза резью вышибло слезу от очередного ветряного порыва. Солнце, стоявшее на полдне, затягивалось ощутимыми облаками.
"Типа как морковку с картохой подрядилась копать, не хватило пионерского счастливого детства, не наигралась в отличницу ударного труда, эх, в 91-м галстук и рубаху с шевронами позорно уже было одевать, год один только и пропионерили!" - про себя костерила себя, вовсю шмыгая носом.
Останавливаюсь на перекур, первый раз сегодняшний за выход. Опираясь на древко самодельного щупа, щёлкаю зажигой, многократно, аж пальцы саднит - ни искры. Окликиваю впереди идущего, прошу подкуриться. Дядька Валера отмахивается: если поисковик в запале, не принято отвлекать по мелочам. Почти готова реветь; молча, в сердцах бросаю бесполезный яркий цилиндрик, притопываю каблуком, но через тонкую резиновую подошву ребро зажигалки неприятно подкатывается под неустойчивую, уставшую ступню. Замахиваюсь щупом - отшвырнуть в сторону. Лезвие, примотанное к палке, оскальзывается, втыкаясь отвесно в грунт.
Руки начинают дрожать, трясущимися пальцами сую, не глядя, заветную пачку куда-то в карманы. Мелькает раздражённо и не к месту: и так в городе не курю, при муже да при сыне, так и тут ещё душу отвести не получается! И тут же ловлю себя на этой пустой мыслишке, гоня её вон.
Ведь железо-то, моё утыкнулось, по-ходу, не в камень какой, не в деревяшку, ни, тем более, в металлическое что-то. Если верить всем зачитанным мною перед первой Вахтой моей по бессонным ночам на ноуте рассказам бывалых поисковиков, не раз доводившим разбуженного моего муженька до белого каления и отказывавшегося выделять в моё пользование отныне чудо техники - ткнула я щупом не в бровь, да в глаз. В кость. Волной окатывает: а если - в глазницу? Черепа? В костяк того самого солдатика, что лежит, верховой, с самого своего последнего боя на этом вот уже с утра раскуроченном нашими раскопами поле. Что, если и я, наконец-то, сейчас нашла своего п е р в о г о ? Или, правильнее, о н нашёл меня?
"Валерий Андреевич! Есть результат! Я... тут... это..." Преподаватель истории с нашего коллежда, неоднократно выходивший в поиск, оборачивается на растерянную, скособочившуюся и замершую, как цапля, меня. Улыбается. Начинает двигаться в мою сторону. В н а ш у сторону. Учить станет сейчас меня, полоротую.
Наклоняется, поднимает красненькую мою в цветочках зажигу: "Вынай цигарку свою, деука!" Внешне невозмутимый, кряжистый дядь Валя съезжает на деревенский говор - ага, значит, и его мандраж берёт! Ветер, кажется, весь слетается на этот пятачок, вихрятся какие-то мини-смерчики вокруг, раздувая по стерне в разные стороны соломины, сыпятся по ветру крошки из разломанной непослушными пальцами моими сигареты.
Мужчина уверенно и неспешно обкапывает штыком своего щупа сантиметры вкруг моего так и торчащей вертикально щупа. Улыбается исподлобья: "Знать, куряка был парниха-то, т в о й - то!" На моё явственное недоумение, глупо разлитое по лицу, добавляет, продолжая обследовать гукающую под ударами землю: "Ты, Манечка, положь ему сейчас табачку, сюдыть и ложь, не стесняйся, и сама присядь да покури с н и м. А я мигом обернусь - лопатку ты ж не взяла."
По моим зажмуренным глазам ветер водит доброй лапой, горошины-слезины просыхают. Коленями на ещё плотной земле, зачем-то складываю руки накрест, как бывало перед Причастием - пока никто не видит, сбивчиво, смутно шепчу: "Царю небесный, душе истины, иже везде сый и вся исполняяй..." Над моей головой и над головой того, кто лежит тут, под моими ногами, под родной спутанной травами, продавленной некогда гусеницами танков, но вновь родящей зерно землёй - над нами в тучах плавится солнечное пятно. Вторая половина дня обещает быть долгой.
"Что ж, м и л е н ь к и й, будем выкапываться. Ты представь, будто медсестрица я. Что ж, будем подниматься, б р а т о ч е к. Ты потерпи чуток ещё." Розетки одуванчиков, примятые подошвами, прямятся, разворачиваются, стойкие в своём полевом камуфляже. Ветер над сжатым полем тянет ровно и настойчиво.
Август 2017-го в полях где-то под Козельском был мне горек и, одновременно, счастлив.

Онего дышало огромно - за посёлком, над Пионерской губой, над поросшими прозрачным сосняком мысами шёл верхОвой. Этот озёрный, полный влаги ветер продувал весь Повенец, двигался вдоль стрелы ББК, казалось, выметая по шлюзам и без того уже оканчивавшийся август 84-го.
Лиственица под окном скрипела, занавески-задергушки, отороченные самовязанными подзорами, реяли парусами, цветники роняли по ветру лепестки. Кузька брякал цепью и лез в будку. Хлопали воротные створы, дверцы пустого сенника. Мария гремела в кухонке, переливая из бидончиков колодезную воду. Мярандал котейка по имени Кот, пошипывало радио, передавая, как всегда, хоровые бесконечные песни.
Курево привычно лежало на перильцах крыльца в уголку. Фёдор, почёсывая желтую майчонку, обтянувшую барабанистый живот, поддёрнув линялые треники, вышкондылял на крыльцо. Затянулся "беломориной".
За поленницей, со стороны соседей, с дороги рявкнул подъезжавший мотороллер - Колька орал, ещё не домчав: "Вологда в Карелии! Вологда наша на подходе! С Медгоры Вовка на "москвиче" везёт их! Все - и Валюха, и Саша, да ещё Светка с Женькой, представь, да ещё с Манечкой! В веранде бидон сбрякал, протопотали спешные шаги - услышавшая Мария тоже выскочила на крыльцо. С огорода, видно было, заторопились к дому Сашка с Лидкой. А Иринку с женихом, говорят, привезут тоже? А Люся с Колей едут с Вологды с ними или своим транспортом? А Галька когда со смены со зверосовхоза возвращается сегодня? Вопросы теснились на крыльце полу-дома, выданного, как положено, в 53-м пришлому в этих краях фронтовику Козликину Фёдору Михайловичу, шоферившему давно, уверенно и лихо, да жене его Марии Николаевне, коренной заонежанке, проживавшей до войны и до взрыва шлюзов канала в пгт.Повенец, да четверым детям их послевоенным, не считая двух довоенных дочек, вышедших к тому времени взамуж на Вологду. Деревянные мостки от ворот к крыльцу вот-вот готовы были наполниться звуками шагов большой семьи.
Фёдор крутил игрушку, загодя отчищая от ржавчины маленький ППШ-трещотку, вообще-то давно уже служивший пугалкой для ворон: для Манечки, старшенькой, четырёхлетней правнучки, виданной досюль лишь на фотокарточках, что внучка с зятем высылали справно, в далёкой Вологде так неожиданно и уважительно названной в честь её прабабушки из Карелии.
А позже, в ночь, улёгшись лишь после долгого застолья с дорогими и родными, Фёдор уснул необычайно легко. Не ворочался бессонно, толкая Марию с просьбой помассировать нывшие шрамы на спине. Не смолил по нескольку раз, вставая маятно, в фортку, отмахиваясь от жены, ворчавшей:"ФатЕру закоптишь!" Уснул, как канул. Только ветер - ночной, привычный, с Беломор-балтийского канала - казалось, в эту полночь разматывал для него ленту не привычных воспоминаний. Не его воспоминаний. Не совсем его воспоминаний.


Танки ушли вперёд. К горевшему селу. К линии вражеских окопов. Десантники с брони в траншеи уже попрыгали. Перемололи уже, братушки, фрицев - либо они их. Уже всё. Бой откатывался. Пехотинцы, укрывавшиеся позади КВ, встали уже в атаку. Отгремело их "Ураааа" над полем. И крыши домов уже рухнули, полыхавшие коробки стен схлопнулись, раскатились верхние венцы - теперь выгорали дочерна нижние брёвна. Несжатые горелые хлеба - островками на перепаханной воронками целине. Ветер яровал, наносил гарь от сожжённой брони, натягивал чад от воронок, доносил гарь от села.
Это 97-я танковая бригада горела южнее Козельска. Горела, но наступала. Это был её контрудар по 2-й танковой армии. А это было его поле - поле, где он останется. Останется тут, на самом виду перед этим селом на гребне холма впереди. Ноги ощущались ещё, но постепенно становились всё более чужими. Солнце, видневшееся в разрывах туч и между разрывами снарядов, клонилось в закат. В тот закат, который обещал ему стать последним. Лицо к небу повернуть-поднять было трудно - лежал на животе. Руки вцепились в стебли.
Наша атака ушла далеко вперёд. Ветер вдоль стонавшей земли. Земля стонала на разные голоса: раненые звали со всех сторон темневшего поля, со всех краёв наплывавшего вечера. Дурнота накатывалала волнами, и каждая очередная волна беспамятства впечатывала его всё глубже в плоть разорванной земли.
И ничего было уже не успеть. Ничего-ничегошеньки не повидать в этой жизни. Ведь жизнь уходила. Уходила по мере того, как придвигались сумерки. Что видел он в жизни своей, короткой, непутёвой?
Станица Михайловская. Расказаченные и сгинувшие родители. Детдом, куда с братом их сдали и откуда бежали они вскоре. Захолодевшая рука брата в том амбаре тем утром, когда они, замёрзшие и голодные до смерти, заховались на очередную ночёвку. Подвода, ставшая за скирдами, до которой доползти ему было как до новой жизни. Капли зерен, обжигавшие скукожившееся его нутро, из щедрой горы зерна, под мешковиной, куда он поднырнул, не замеченный. Его вой, услышанный на его счастье мужиками с передней телеги, набежавшими и пожалевшими крючившегося в спазме мальчишку, уберёгших неразумного от заворота кишок, а позже отходивших вожжами за покражу колхозного зерна. Другие мужики, другие бабы, другие, сытые, ребятишки - в сытых высоких домах какого-то села, по которому он, оборвыш, нищебродствовал "за корочкой". Снова мужики - на молотилке, куда прибился он позже. Сеялки и трактора, поманившие его своей мощью и предсказуемостью, своим обещанием сытости при родящей пашне, под ветрами над пшеничными полями его Кубани. Что ещё? Что ещё вспомнить перед тем как ему, едва двадцатилетнему, закрывать глаза навеки?
А ничего и не вспомнить теперь: только роту на марше, когда ведут-ведут куда-то, в неизвестное и грохочущее, их нестройную, растянутую колонну. Их, вновь голодных, оборванных, не видящих ничего, кроме зарева за лесополосами, кроме дымов за горизонтами неубранных полей. Что помнить им, мальчишкам 22-го, проклятого, выбитого, года рождения? Что помнить им, кроме приказа и долга? Ни девчонки, чтоб поцеловать, ни дома, чтобы возвращаться.
Голоса санинструкторов ветер донёс с края поля, когда уже стемнело.
...Ветер ринулся с неба, отвесно, как с откоса. Самолёты, налетевшие и заутюжившие поле перед догорающим селом и дорогу, что вела направо и прочь от него, заходили низко. Санбригада хлестала лошадей, телеги заносило, кренило. Атаковавшие с воздуха на бреющем расстреливали кибитки с красными крестами, потом госпитальные палатки.
Осколки вошли ему в спину и остались в лёгких. А он, откатываясь в небытие, улыбался: ведь всё будет. Всё будет! Ведь он выбрался с поля. С поля своей смерти. Будет у него жизнь. Будет и дом, у карельского озера. Будет и жена - женщина, на восемь лет старше, но умеющая улыбаться только ему. Будут и его послевоенные дети - девчонка и трое парней, да ещё две довоенные падчерицы, которых вырастит он как родных, как старших своих дочек. Будет много внучек и один внук, на расспросы которого "Как ты воевал,деда?", станет он отшучиваться "Бежал за танком и кричал ура". Успеет он повидать и старшую правнучку, белобрысенькую тихую Манечку, когда он, смоливший нещадно всегда и везде, неожиданно подчинится её команде: "Деда, не кури." И провожать его будет не ветер над опалённым полем, а большая семья, все односельчане и фронтовой друг, который понесёт за гробом бархатную подушечку с четырьмя медалями и двумя орденами. И потому-то он улыбался, теряя сознание среди разбомбленного медсанбата где-то под Козельском.


Наш поисковый отряд в тот день, в полях под Козельском, поднял четверых. Один был с медальоном. С целым медальоном. С запиской внутри медальона. С читаемой запиской, целой. Позже, уже в городе, придя к нашим дешифровщикам, я читала буквы. Разбирала буквы почерка, откинутого влево. Мальчишеского почерка.
"Рядовой Казлитин Ф.М. 1922, ст. Михайловка". Больше ничего разобрать нам не удалось.Я стояла, глядя на бесценный клочок бумаги, на эбонитовую капсулу.
А где-то в другой реальности, но так рядом, в 1985-м году, за год до своего ухода, мой приёмный прадед - нет, да что там, прадед мой, родной мой деда Федя - в жёлтой майке, с цигаркой в одной руке и с трещоткой-ППШ в другой - геройски шугал со мной, пятилетней малявкой, старшей своей правнучкой, заливавшейся довольным хохотом, ворон с прабабушкиного огорода. Где-то там, в параллельной реальности, рядовой, Козликин Фёдор Михайлович, 1922 года рождения, уроженец станицы Михайловская, вернулся в августе 1942-го с полеей под Козельском - с того поля боя, с того пшеничного поля, над которым в нынешнем августе ходит ровный, мирный ветер.

14.05.2017


***
Маря Багирова
СОН ПОИСКОВИКА

Там подорожник и трава,
И пыль прибита на дороге:
За поворотом чуть, немного,
Сверни - и позабудь слова,

Кренись, как сваленный забор,
Огрузший от прошедших рядом,
Так и не пОнявших, что надо,
Так и не видевших, в упор,

Что подорожник, лопухи,
Что жёлтые розетки никли
Недаром к тем, кто метром ниже
Подёрнут дёрном и глухим

Ударом щупа пробуждён,
Уловлен раскалённым полднем,
Где воздух шёпотов исполнен -
Где каждый просит быть найдён,

Где каждый, плотным ставший сном,
Утоптанным поверх стопами,
Кричит беззвучно, голосами
Снарядов к смерти пригвождён,

Молчит и верит, не дыша,
И не спеша уже ни капли:
-Найдите нас! Да только вряд ли,
Всё медлят годы, вороша

Розетки пыльные стеблей,
Землёй прохваченное тело...
Мы - ждём! Кому какое дело,
Десятилетий или дней

Ещё здесь сколько проплывёт?
Над этим отклонённым тыном,
Над этой зАтишью пустынной
Лишь памяти да зова гнёт.

Мария Багирова, для журнала "Кубанский плацдарм". 11.05.2017
 

Прочитано 490 раз
Другие материалы в этой категории: « Первично захоронен

Добавить комментарий

Защитный код